Французские журналисты назвали его «красным Диором» в том же самом году, когда Валентин Юдашкин, например, родился. Он показывал свою мужскую коллекцию на флорентийской Pitti Immagine, пока Гоша Рубчинский учился завязывать шнурки. А удивительный русский стиль он открыл Парижу аккурат за четверть века до «феномена» Ульяны Сергеенко. Все эти 54 года скромный и улыбчивый Слава Зайцев работает гордостью и совестью отечественной моды. И на пенсию, к счастью, не собирается: говорит, еще не реализовал себя всего. Но удивительное дело: на родине заслугами Зайцева никогда особенно не хвастались. Показ в музее Гуггенхайма? Победа в международном конкурсе над Пьером Карденом? Платье в постоянной коллекции Метрополитен-музея? Тишина. Первого художника российской моды Там всегда знали и ценили больше, чем Здесь — факт. А с тех пор, как Зайцев ушел с телевидения (три года он вел «Модный приговор» на Первом. — Interview), вспоминают и того реже. Даже его первая ретроспектива в Манеже Малого Эрмитажа, прогремевшая этим летом, выглядит запоздалым реверансом. Разговорить Зайцева по просьбе Interview взялся главный в столице по большим художникам — Дмитрий Ханкин, галерист, публицист и модник. Встречались в загородном доме, где Вячеслав живет и работает. Гости здесь бывают редко, но стол всегда накрыт на семь персон. «По доброй русской традиции», — улыбается хозяин.

ХАНКИН: Вячеслав, все важные регалии в этой стране и большинство возможных в мире — ваши. Как и все первые показы на Mercedes-Benz Fashion Week Russia. Трудно быть главным человеком в индустрии?

ЗАЙЦЕВ: Да. Ошибаться нельзя.

ХАНКИН: Не прощают? Ждут, когда споткнетесь?

ЗАЙЦЕВ: Ждут. Каждый раз приходится создавать что-то неожиданное. Даже для себя, понимаете? Вечная внутренняя борьба.

ХАНКИН: А если сказать себе: в этом году немножечко подотпустим, в следующем наверстаем?

ЗАЙЦЕВ: Никаких компромиссов. Нас так с Плисецкой компромисс и поссорил. На последних курсах университета я делал большую серию эскизов для балета «Анна Каренина». Помню, как относил их Майе на квартиру. Прихожу, значит, совершенно в нее влюбленный. Смотрю: она стоит у окна. Заиграли первые аккорды, Плисецкая начинает водить руками... Я был очарован. Только эскизы мои тогда не подошли. Мне сказали: «Слишком хороши костюмы».

ХАНКИН: Как это — «слишком хороши»?

ЗАЙЦЕВ: Я тоже растерялся. Они мне: «Славочка, ну найдите какой-нибудь компромисс». А я им: «Не люблю компромиссов». Так и расстались.

ХАНКИН: Бескомпромиссная жизнь, бескомпромиссное творчество. Кстати, у вас же семейное дело. Ну, сын Егор — понятно (Егор Зайцев — модельер, заместитель директора Дома моды Вячеслава Зайцева и креативный директор модельного агентства при нем. — Interview). А внучка? Талантливым человеком оказалась?

ЗАЙЦЕВ: Талантливым. Только на режиссерский собирается поступать. Бросила моду.

ХАНКИН: Ну, вы тоже бросали.

ЗАЙЦЕВ: Да, был такой момент в моей жизни, когда я из моды ушел.

ХАНКИН: Надоело?

ЗАЙЦЕВ: Я понял бесполезность своего существования после выступления в Доме кино в 1978 году. Там на Восьмое марта устраивали показы Общесоюзного дома моделей одежды, где я работал. В тот день собралось столько народа, что пришлось выступать сразу в двух залах. Устал я очень, к часу ночи только освободился. И со всех сторон звучал один и тот же вопрос: «А где все это можно купить?». Да нигде нельзя было в то время купить мои вещи. В общем, выхожу я из Дома кино, кругом грязь жуткая, а я с авоськами, потому что все аксессуары всегда носил с собой — ни машины, ничего не было. И так гадко мне стало, что решил послать все к чертовой матери.

ХАНКИН: Накопилось, бывает.

ЗАЙЦЕВ: У меня в то время мама умирала. И я насовсем уходил из моды. Так себе думал. А потом появилось приглашение от Евгения Михайловича Тяжельникова (заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС. — Interview). Вызвал меня и говорит: «Вячеслав Михайлович...» Я ему: «Какой Вячеслав Михайлович? Я Слава Зайцев. Терпеть не могу свое полное имя». Спрашивает: «Почему?» — «Меня назвали в честь Молотова, а Молотов жену свою погубил. Поэтому, — говорю, — не могу я быть Вячеславом Михайловичем».

ХАНКИН: Гениальный разговор!

ЗАЙЦЕВ: Он мне тогда предложил сделать костюмы для церемонии открытия Олимпиады. Я согласился. С трудом, конечно, потому что знал, что Министерство легкой промышленности...

Вы, как замминистра, вообще не имеете права появляться в таком платье в министерстве.

ХАНКИН: Не пойдет навстречу ни в чем?

ЗАЙЦЕВ: Скажем, случались конфликты. Я у них все время спрашивал: как так получается, что в стране работает колоссальная армия художников-модельеров, а на фабриках выходит одно дерьмо? В худсовете сидели люди, далекие от моды: это не пойдет, это сделать невозможно и так далее. Условно, на пошив одной вещи по нормативам закладывали один час. А вся вещь — это три дырки, два шва.

ХАНКИН: Невозможно было ни смотреть на это, ни носить.

ЗАЙЦЕВ: Вот поэтому я с министерством и ссорился вечно. Помню, в 1969-м я в первый раз должен был поехать в Японию. Вызывают к министру. Иду аккуратный такой, причесанный, волосы развеваются. Подходит ко мне женщина, заместитель по кадрам: «Вы же в кабинет министра идете. Не кажется ли вам, что своим внешним видом вы подаете дурной пример советской молодежи?». Я отвечаю: «Если быть совершенно последовательным, то вы, как замминистра, вообще не имеете права появляться в таком платье в министерстве». После этого «закрыли» меня окончательно.

ХАНКИН: Надолго?

ЗАЙЦЕВ: Лет двадцать не выезжал. Разрядилась ситуация уже в 1986 году, когда я работал в Доме моды. До этого выпустили один раз, в Чехословакию в 68-м. На два дня буквально, и еще кагэбэшника приставили, чтобы следил за мной.

ХАНКИН: Талантливый человек всегда опасен.

ЗАЙЦЕВ: Перед поездкой вызвали всех в посольство и говорят: «Будьте готовы, что вас могут забросать помидорами». Мол, возмущенные люди, русских терпеть не могут. И вот показ. Выхожу на сцену — черный кружевной костюм с завязками, бант какой-то — начинаю говорить. О красоте города, об удивительных людях... Зал обмяк. Никакой агрессии. Когда мы уходили, такие аплодисменты были, люди чуть ли не плакали.

ХАНКИН: 1968 год! Удивительно. Но давайте в 78-й вернемся: когда вы решаете закончить с модой и идете преподавать...

ЗАЙЦЕВ: ...в Технологический институт.

ХАНКИН: Это же оплот консерватизма! И вы заявляетесь туда такой нарядный. (Смеются.)

ЗАЙЦЕВ: Именно. И даже веду выпускной курс.

ХАНКИН: Разлагаете советскую молодежь, ага. А сразу после решаете открыть свой Дом?

ЗАЙЦЕВ: В 1979 году я устроился в ателье. И тогда же Иван Григорьевич Дуденков, министр бытового обслуживания, меня ошарашил: «Слава, мы открываем Дом моды на проспекте Мира — принимай участие, потом будет твой». Он предложил мне войти в состав участников строительства. Мол, бери свое ателье 19-й фабрики «Мосшвея» на Сретенке — семь служб быта, банно-прачечных трестов — и собирай коллектив для будущего Дома. Я взялся, начал молодых конструкторов готовить.

ХАНКИН: Погодите, то есть генезис Дома — банно-прачечный трест? Какой замечательный абсурд позднего совка.

ЗАЙЦЕВ: Ну! Так вот, а в 80-м меня выпустили наконец в Болгарию на Международный симпозиум моды. Организаторы пригласили Кардена, а Пьер сказал, что приедет, только если Зайцев будет. Короче, там еще конкурс устроили, и я выиграл этот конкурс с Карденом.

ХАНКИН: Он в жюри был?

ЗАЙЦЕВ: Нет, он сам привез коллекцию. Из кримплена, c фабрики «Красная роза», очень популярная ткань была в 80-е.

ХАНКИН: Карден в то время на пике был. Вы общались?

ЗАЙЦЕВ: Мы с 1965 года с ним общаемся. Когда в Москву приехал Жильбер Беко (французский певец, композитор и актер. — Interview), а с ним еще 130 человек из Парижа. Пьер Карден, Ги Ларош, Марк Боан... Я встречался с ними, и фотография у меня есть. Ее напечатали потом в Women’s Wear Daily, что стало для меня решающим моментом.

ХАНКИН: Потрясающе! Живет такой человек в Советском Союзе, общается с Карденом, знает Ги Лароша. При этом он не скрипач и не циркач, а делает какую-то одежду в банно-прачечном тресте. Ирония, которую понимают только те, кто жил в Союзе. Свалить не хотелось?

ЗАЙЦЕВ: Нет.

ХАНКИН: Патриот, значит. Вот и мне не хотелось, как ни странно. Но нашему поколению со временем больше повезло. Вам ведь 78 — почтенный возраст, да?

ЗАЙЦЕВ: Конечно.

ХАНКИН: Его называют «возрастом счастья» — все решено, все состоялось. Вы счастливы?

ЗАЙЦЕВ: Наверное.

Как так получается, что в стране работает колоссальная армия художников-модельеров, а на фабриках выходит одно дерьмо?

ХАНКИН: А что такое счастье, по-вашему?

ЗАЙЦЕВ: Максимальное самовыражение, отдача максимальная. Я вот еще не реализовал себя всего. Для меня работа — основное в жизни. Я, например, вчера в Питере был, подарил Эрмитажу 16 вещей со своей выставки. И это такое счастье, что они захотели мои работы в коллекцию.

ХАНКИН: Ваши работы и в музее Прадо есть, да? Брейгель, Гойя, Зайцев. Нормально. Еще где?

ЗАЙЦЕВ: В Америке, в частных коллекциях. В Метрополитен-музее. Недавно передал свою книгу в парижский музей Гальера.

ХАНКИН: Третьяковка?

ЗАЙЦЕВ: Там просто графика.

ХАНКИН: А на летней ретроспективе в Манеже Малого Эрмитажа какая самая ранняя ваша работа участвовала?

ЗАЙЦЕВ: 1986 года, из коллекции «Русские сезоны», которую я показывал в Париже. Меня туда мадам Карвен приглашала.

ХАНКИН: Владелица Дома Carven?

ЗАЙЦЕВ: Точно. Она была в Москве, у нас в Доме моды делала показ. И спросила: «Славочка, а почему ты свои вещи в Париже не покажешь?». Я говорю: «Да не приглашают. Карден звал, не вышло». — «Это ничего, — говорит, — я приглашу». И 25 января 1988 года я уже показывал коллекцию в Театре Мариньи на Елисейских Полях. Все вещи были отшиты из ткани, которую нам подарила мадам Тамара Керим. Я когда в первый раз прикоснулся к полотну — натуральное, мягкое, типа кашемира, — потрясен был. Какая роскошь! Мы ведь обычно с такой дрянью работали...

ХАНКИН: Совсем барахло, да?

ЗАЙЦЕВ: Невозможное. На ботинки — дерматин, на верхнюю одежду — драп и шерсть, обычная, без фактуры. Очень скучно было работать. А тут, впервые, такая удача — итальянская ткань! И узор клетчатый, белый с черным. Отличная коллекция вышла. После ее презентации в отеле Waldorf Astoria в Нью-Йорке в 1987 году меня сразу же к себе пригласили итальянцы из Pitti Immagine — мужскую коллекцию показывать. Через год я туда полетел. Причем манекенщиков моих не пустили — мол, за границей им столько платят, что потом откажутся здесь работать. У меня все ребята были под два метра ростом, а местные модели не выше 1,86. Вещи на них «опустились», пропорции стали не совсем те, что я люблю.

ХАНКИН: А как вас встречали итальянцы?

ЗАЙЦЕВ: Раз пять я выступал на телевидении, реклама была хорошая. Показ во Флоренции устроили прямо на улице. Зрелищно получилось. Я выходил под гимн Советского Союза. Только у нас тут никакой реакции на это событие не было.

ХАНКИН: Немыслимо, конечно. Но я еще про выставку в Эрмитаже хотел спросить. Вот вы нам показали 100 своих работ, первая — от 1986 года. А что случилось с вещами, которые до этого были сделаны?

ЗАЙЦЕВ: Нет их. Распродали. С 1982 по 1986 год наш Дом работал на массовое производство. Классические костюмы, юбки, брюки — ширпотреб. И все продавалось.

ХАНКИН: Хотели бы увидеть свои старые вещи? 60-х годов?

ЗАЙЦЕВ: Конечно! В 62-м у меня были очень интересные модели. Первую мини-юбку сделал, клеш.

ХАНКИН: А кто показывал?

ЗАЙЦЕВ: Регина Збарская. Мила Романовская.

ХАНКИН: Збарская — самая красивая женщина Москвы была. Вы хорошо помните те годы?

ЗАЙЦЕВ: Более-менее. Я работал на фабрике, которая шила спецодежду. В 1962 году я сделал для нее коллекцию, которая принесла мне и успех, и полное падение.

ХАНКИН: Падение в чем заключалось?

ЗАЙЦЕВ: Коллекция получилась яркой: красный, зеленый, желтый. Ничего же не было, я просто гуашью вещи красил. И вот после показа собирается худсовет. Говорят, что я устроил цирк на сцене и не в ту сторону увожу советскую молодежь.

ХАНКИН: Обычное обвинение.

ЗАЙЦЕВ: Но тут звонит мне Слава Петухов (журналист из агентства печати «Новости». — Interview): «Славочка, французы хотят снять вас дома». А у меня комната в полуподвале, где мы жили тогда с женой и Егоркой. Ну невозможно! Решили фотографировать на улице. Пригласили девчонок-моделей, снимал Юра Абрамочкин. И вскоре, в 1963 году, в газете Paris Match выходит аж шесть полос обо мне.

ХАНКИН: Ух! Вы так давно в этом деле, люди просто не понимают. В 62-м все началось, ребята!

ЗАЙЦЕВ: В том же 63-м в парижском Vogue появляется моя фотография — на мне пальто из военного сукна и шапка меховая, страшная, с завязками. Стою я в этой шапке, в пальто без воротника, голова у меня круглая, плечи широкие, а позади — мужик в черном, кагэбэшник. И подпись: «Он диктует моду Москве». Тогда-то меня «красным Диором» и прозвали. Зато фабрика устроила настоящий товарищеский суд по итогам моего первого показа. Меня сняли с худруководства и отправили шить одежду из тканей-неликвидов. Ну, я согласился. Советский человек выполнял, что требовали.

ХАНКИН: Подождите, статья вышла в 1963 году. В России Vogue появился в 1998-м. Разрыв в 35 лет, понимаете? Вы — человек, собственной жизнью доказавший наличие моды и стиля в России. В абсолютно нестильной стране, даже сегодня. Потому что я не могу воспринимать отсутствие стиля как стиль. Вы тоже, наверное.

ЗАЙЦЕВ: Абсолютно.

ХАНКИН: В России битва за индивидуальность проиграна, что думаете?

ЗАЙЦЕВ: Безусловно. Дело в том, что нас всех воспитывали винтиками коллектива. Когда появилась та статья, главный инженер созвал всех и говорит: у нас не один Зайцев — Диор, у нас шестьдесят Диоров работают! Такое вот интересное заявление. Так что, когда в 1969 году одна американская фирма предложила мне сделать коллекцию из своих тканей, товарищи Крутикова и Телегина делали ее вместе со мной.

Карден привез коллекцию из кримплена, c фабрики «Красная роза». В 80-е очень популярная была ткань!

ХАНКИН: Эту вашу коллекцию показывали потом в музее Гуггенхайма, куда вас не пустили?

ЗАЙЦЕВ: Точно. В Life, в главном журнале Америки, дали большой обзор по моделям. И его уже не найти.

ХАНКИН: Все хочу задать вам вопрос о красоте. Пластичный критерий. То, что было уродливым 20 лет назад, сейчас — красиво. А у вас как это происходит?

ЗАЙЦЕВ: Как я сейчас работаю? Беру старые нереализованные эскизы из 90-х и вставляю в новые ткани. Думать мне уже неинтересно стало. Раньше я очень много рисовал, нужно было отдать, чтобы в новую фазу перейти. Вырисоваться до дна, понимаете? За счет движения талии можно менять моду. За счет плеч — расширенные, узкие...

ХАНКИН: Но это технологический критерий, а я говорю про эстетический. Вываренная кожа, которую раньше под доспех надевали, например, сегодня...

ЗАЙЦЕВ: Да-да, ужасно. Джинсы рваные — тоже кошмар. Это все против моей эстетики.

ХАНКИН: Но какие-то вещи со временем вы начинаете принимать?

ЗАЙЦЕВ: Асимметрию, например. Я всегда считал, что симметрия помогает выявить самые положительные качества фигуры. А тут: юбка начинается длинная, потом — голая нога сразу...

ХАНКИН: Ну понятно. Демельмейстер, Кавакубо.

ЗАЙЦЕВ: Ужасно, ужасно.

ХАНКИН: А вы противник утилитаризма?

ЗАЙЦЕВ: Нет, но утилитарность эстетская должна быть.

ХАНКИН: Мы ведь носим все, что носили еще в 50-х, ничего не поменялось. Ну длина рубашки, ну клапан другой, ну воротник. Корпус утилитарных вещей уже создан, правильно я понимаю?

ЗАЙЦЕВ: Да, Ив Сен-Лоран создал первый. Меняется мало и не в лучшую сторону. Зато, к примеру, цифровая печать на ткани дала потрясающие возможности художникам. Те же Дольче и Габбана со своими принтами и фактурами создают невероятные вещи. Хоть я не их поклонник совершенно.

ХАНКИН: К слову, утилитарный вопрос: что носит Слава Зайцев помимо «Славы Зайцева»? Бывают вещи других дизайнеров?

ЗАЙЦЕВ: Любые майки, спортивную одежду. Очень люблю ботинки Boss, не снимая ношу.

ХАНКИН: Понятно, а снобские всякие вещи?

ЗАЙЦЕВ: Нет. Люблю дешевые.

ХАНКИН: Серьезно? Вот где русский нормкор-то скрывался.

ЗАЙЦЕВ: Я просто люблю покупать много вещей.

ХАНКИН: И сколько у вас пар обуви, двести?

ЗАЙЦЕВ: Да нет, пар тридцать.

ХАНКИН: А как выглядит ваша тройка главных дизайнеров современности?

ЗАЙЦЕВ: Николя Жескьер, Марк Джейкобс, Альбер Эльбаз.

ХАНКИН: Скажите, а вы человек верующий? Православный?

ЗАЙЦЕВ: Да.

ХАНКИН: Тогда вы ничего не боитесь.

ЗАЙЦЕВ: Ничего. Даже смерти.

ХАНКИН: О, давайте поговорим об этом. Рай есть?

ЗАЙЦЕВ: Есть.

ХАНКИН: А фэшн в раю есть?

ЗАЙЦЕВ: Нет. Я видел однажды рай и совершенно обалдел. Был в Индии по приглашению махараджи. Так вот, лег я спать в отеле, просыпаюсь часов в пять утра от тяжести в груди. Смотрю — глаза напротив. Огромная крыса сидит на мне и пялится. Я затрясся, ни сказать ничего не могу, ни пошевелиться. Убежала. Я еще после ходил по комнате, смотрел, откуда она взялась — ничего не нашел, естественно. Вторая странная встреча случилась на море. Просыпаюсь ночью от звука лютни и не понимаю откуда: телефон не звонит, тишина. Засыпаю — и попадаю в рай. А там река течет белая, большие зеленые кусты с белоснежными цветами, женщины сидят в белых одеждах длинных. И снова звук лютни. Очнулся я тогда в совершенно просветленном состоянии. Думаю: боже мой, фантастика, в раю побывал и вернулся! Перед отлетом, помню, попросил махараджу разъяснить мне сны. «Да все нормально, — говорит, — не переживай. Крыса — дух ада, остальные — духи рая. Лети, ничего не бойся». Мол, не в этот раз. Ну я и полетел спокойный совершенно. Даже когда наш самолет попал в жуткую грозу, люди начали плакать, я не боялся. Знал наверняка: ничего плохого не произойдет. Не в этот раз.

ХАНКИН: Понятно. То есть фэшна в раю нет.

ЗАЙЦЕВ: Да черт его знает! Может, и есть.

ХАНКИН: Там ведь столько талантливых людей уже собралось. (Смеются.)

С МОДЕЛЯМИ, МОСКВА, 1993.

ЗАЙЦЕВ И МОДЕЛЬ РЕГИНА ЗБАРСКАЯ, 1963.

В ОБЩЕСОЮЗНОМ ДОМЕ МОДЕЛЕЙ, 1972.

НА СЪЕМКЕ, 1971.

ЗАЙЦЕВ С ГОСТЯМИ В ДОМЕ МОДЫ НА ПРОСПЕКТЕ МИРА, 1983.

ФОТО: ИТАР-ТАСС (2), «РИА НОВОСТИ» (4).

ГРУМИНГ: ТАТЬЯНА КИНЯКИНА/HIGHLIGHTERS.RU