Ваш герой в фильме «Ночные стражи», майор Гамаюн, возглавляет тайную спецслужбу «Н», борющуюся с нечистью. Есть прототипы в реальности, на основе которых вы выстроили свою роль?

До работы у Алексея Юрьевича Германа в «Трудно быть богом» я всю жизнь учился играть. Все началось еще в театральной школе — прятаться за мастерством, что-то придумывать, изобретать, камуфлировать и т. д. А потом за 14 лет, проведенных с Алексеем Юрьевичем Германом, я учился совершенно другому. Алексей Юрьевич отучивал меня играть, то есть — быть самим собой в предлагаемых обстоятельствах. Он вообще терпеть не мог, когда артист что-то изображает и играет. Хотя, конечно, этому невозможно научить, это можно только понять. И поэтому мой герой в «Ночных стражах» — это я и есть, но в определенных обстоятельствах, и я, занимающийся определенной профессией. Безусловно, там есть какие-то заимствования от моих кумиров из профессии, и тут можно бесконечно перечислять — это и Жан Габен, и Владимир Высоцкий, и другие. Мы уже столько насмотрелись и начитались, что знаем, что является отличительными качествами тех людей, которые всю жизнь отдали этой профессии. У Гамаюна нет семьи — потому что иметь семью с такой работой невозможно. И все равно он обожает эту профессию, потому что она нужна людям. Это бессребреник, который положил себя на алтарь службы. Я играл абсолютно реального человека с абсолютно реальными эмоциями, и там не было места гиперболе.

Чем вообще отличается эта картина? Фильмов этого жанра достаточно много — я уж не говорю об американских — да даже наших много. Все «Дозоры» («Ночной дозор», «Дневной дозор». — Прим. Interview), которые мы с удовольствием смотрели. Почему эта картина чуть более современна, чем «Дозоры»? В ней чуть больше сказки и чуть больше реальности. И вот на стыке человеческой выдумки с нашими сегодняшними проблемами и возникает характеристика фильма. Я считаю, что это очень хорошая картина, но не могу предугадать, насколько она будет понята зрителем, правильно ли мы расставили все  акценты для того, чтобы зритель почувствовал то же, что чувствую я.

 Какие свои черты или опыт вы использовали, играя в этой картине?

Ярмольник: Думаю, что качество, которым я очень плохо владею — это сдержанность. Всю жизнь мечтаю быть сдержанным. Я хотел сделать своего героя сдержанным, но очень упрямым и, если хотите, зловредным. Он может быть невыносимым, несносным, но и невероятно обаятельным. Гамаюн из тех людей, которые влюбляют в себя не сразу, но навсегда.

 Вы как-то говорили, что иногда вам кажется, что за последние 25 лет мир сошел с ума, и вурдалаки с ведьмами, с которыми борется ваш герой, попали в реальную жизнь. У вас часто были такие ситуации, когда вы, общаясь с людьми, ловили себя на этой мысли? 

Дело в том, что сегодня нас окружает невероятное количество раздражителей, начиная с телевидения, которое мы смотрим, заканчивая улицей, по которой ходим. Международная обстановка, терроризм, катастрофы… Раньше мы, возможно, были меньше информированы и поэтому лучше себя чувствовали. Сегодня мы все это смотрим как мультфильм, у нас уже иммунитет выработался. Я считаю, что это сильно изменило человечество. 

Когда я был молодым, то не мог смотреть, как на экране укол делают. Сейчас я уже старый, взрослый, все могу стерпеть, но вот этот повсеместный иммунитет, что для нас все эти раздражители стали нормой, и свидетельствует как раз о том, что мир сошел с ума — от скорости обмена информацией, от интернета, от безнравственности, от отсутствия культуры, от непонимания того, что можно и что нельзя, что хорошо и что плохо, что стыдно и что не стыдно. Мы все немножко сумасшедшие. Даже у тех, кто считает себя абсолютно нормальным, все равно смещены эти показатели. Такими нас сделала жизнь. 

У нас нарушаются
права человека,
у нас закон очень избирателен

Я тут пару дней назад придумал, что эта картина — такой подарок от меня Москве ко Дню города. Москва очень нуждается в хороших докторах — чтобы здесь жизнь стала хорошей, спокойной, чтобы мы не волновались за своих детей. Сегодняшняя ситуация — результат невероятного количества мигрантов. У них свои правила жизни, у нас свои. Они почему-то хотят жить в Москве по своим законам — я думаю, это опять-таки из-за отсутствия культуры с их стороны. Мы ведь не против всех принять, но уважайте наши традиции и законы человеческого общежития. Есть, конечно, масса вещей, по которым можно высказывать претензии к правительству Москвы или к правительству Российской Федерации. У нас нарушаются права человека, у нас закон очень избирателен. Возвращаясь к фильму, упыри в нем сказочные и привезенные из Европы, но мы-то с вами понимаем, что у нас каждый десятый в той или иной степени обладает всеми свойствами упыря. Так что эта картина очень своевременна. 

 А вот эта цифра, которую вы обозначили — 25 лет… Вы считаете, это как-то связано с крахом СССР? Это произошло после того, как исчез Советский союз?

Нет, я так не думаю. Это, безусловно, мировые проблемы. Конечно, вседозволенности стало больше. У меня полжизни прошло в страстном желании, чтобы не было цензуры, а сейчас я в каком-то смысле о ней мечтаю. Я бы далеко не все разрешал показывать зрителям. Не потому что закон не велит, а с точки зрения морали и культуры.

 В Голливуде тоже, когда цензура была жестче и действовал кодекс Хейса, были сделаны великие фильмы, и в советское время, несмотря на цензуру, также были сняты шедевры.

Конечно! Поэтому они и были сняты. Я проработал в театре Юрия Петровича Любимова, который в те годы делал свои бессмертные произведения, и это было главным местом в Москве, где люди из-за того, что нельзя было разговаривать, перестукивались. И зрители, которые приходили, понимали все намеки, все эти фиги в кармане. Люди говорили на одном языке и понимали, что они не одиноки в своем недовольстве, в своем протесте.

 Вы снимаетесь в кино с 1970-х годов. У вас есть любимый период в российском или советского кино? Период, когда кино было на подъеме?

Если связывать периоды с моей жизнью, для меня это конец 1970-х и 1980-е годы. Я тогда только входил в профессию, и все для меня было открытием. Это период, когда была сделана картина, ставшая классикой отечественного кино, — «Тот самый Мюнхгаузен». Это также, как ни странно, фильм «Сыщик» — первая картина Владимира Фокина. Потом, ближе к 1990-м, — «Барак». Я, наверное, баловень судьбы, но то, что на меня обратил внимание Герман — это результат тех лет, за которые у меня накопился послужной список, давший ему возможность попробовать меня на роль Руматы. Мне очень повезло, я прошел тот путь, который дал мне возможность сняться в невероятном произведении. Я сейчас не говорю о том, как я сыграл, но если через 50-70 лет и будет повод вспомнить меня, то это будет связано именно с картиной Германа.

 Вы учились в Щукинском, на курсе Юрия Катина-Ярцева. Вы можете вспомнить какой-нибудь профессиональный или личный совет, который он вам дал?

Это один из самых гениальных педагогов Щукинского училища, у которого, наверное, самое большое количество «звездных» выпускников. Я горжусь, что я ученик этого мастера. Он мне каждый день что-то говорил и каждый день что-то советовал. Когда я закончил училище, мы с ним часто виделись. Либо я, либо Михаил Ульянов, потому что только у нас двоих были машины, ездили для него по разными секретным местам за дефицитными по тем временам книжками — ими у него был заполнен дом. 

Я же поступил в Щукинское училище со второго раза. Когда пришел в первый раз, в 1971 году, курс набирала Людмила Ставская, и она меня не взяла. А в комиссии, которая слушала этот набор, сидел Катин-Ярцев. И тут он проходит мимо меня — было еще такое ощущение, будто мы с ним уже были знакомы, — и говорит: «Леня, приезжай на следующий год, я набираю». И, может быть, это было определяющим моментом в моей жизни. Это не давало гарантию, что я поступлю, но я все же чем-то его заинтересовал. Это предложение было как путевка в мою будущую жизнь.

 Вы уже несколько раз упомянули Алексея Германа. Как вы считаете, что именно делает его таким особенным?

Я думаю, мы сейчас не сможем обозначить это в словах. Я считаю, что Герман вообще все делал «не так». Или, если быть точнее, не так, как все, или не так, как другие. У него другая логика, другое чувство правды, другое ощущение достоверности, другой ракурс видения человека в экстремальных ситуациях. Все всегда считают, что в экстремальной ситуации герой всегда знает, что делать, и всегда побеждает. Его герой никогда не знает, как поступить дальше, он всегда мечется. Поэтому у Руматы течет кровь из носа от волнения, он теряет сознание. Герман — певец антигероя. Он —другая планета с точки зрения этого вида искусства. В мире существует много музеев изобразительного искусства, но есть отдельно стоящий — Уффици. Вот так же и Герман. Много режиссеров, а он — отдельно. И я не устаю повторять, что «Выживший» Иньярриту, недавно получивший три «Оскара» из 12-ти номинаций, был вдохновлен фильмом «Трудно быть богом». Как сказал Иньярриту, это его последнее потрясение, его последняя влюбленность. И я вижу эмоциональное влияние от фильма «Трудно быть богом», оказанное на Иньярриту, когда смотрю «Выжившего».